НАМ НЕ ДАНО ПРЕДУГАДАТЬ…

- Березку ту, что сухая лежит, подхвати-тка себе на плечо. Вот так. Ты молодой, тебе не в тягость будет. А идти еще километра полтора. Все лесочком, благодать. Дома мы ее на дрова пустим. Что ж деньги впустую тратить, если  дрова сами под ногами валяются. Скоро баньку истопим. Банька у нас хорошая, печка чугунная - зверь. Любую хворь паром вышибет. Тут аккуратней, поворот крутой, может кто из-за деревьев навстречу выскочить, напорется еще на бревно наше. Я, как ваше объявление на столбе сорвал, так и подумал – авось с новыми дачниками нам повезет, люди хорошие попадутся. Здесь примечайте: тропинка раздваивается, нам налево, в горку. Ишь, Митя, чего удумал – метки баллончиком на соснах ставить! Ну, давай-давай, осваивай дорогу. Вот и первый рубеж – мостик через ручей, следующий – через речку будет. Что? Да, и в реке купаются, и в озере, но оно от станции в другую сторону будет. С детьми-то больше на речку ходят – неглубоко, да и ближе. У вас кто – девочка, мальчик? Вон оно – школьник уже. Меня тоже ребенок дома дожидается – придем, познакомлю вас с моим ребенком.

Нескончаемая болтовня старика не так чтобы сильно, но утомляла  Ольгу. Что-то натужное мерещилось ей в его оживленности. Да и сам вид Ивана Николаевича, худого, прямого, с острым взглядом и твердой линией губ на чисто выбритом узком лице, а главное с длинными по-тургеневски, абсолютно седыми волосами, свидетельствовал скорее о характере созерцательном и самоуглубленном. «Зачем из себя ломать шута горохового?» - изумилась Ольга и тут же укорила себя за категоричность. Привычка c первого взгляда оценивать нового человека родилась у нее из неуверенности и настороженности, с которыми она каждый год в сентябре открывала дверь аудитории, чтобы оказаться лицом к лицу с новой группой студентов. Ну, остригли старику волосы ровно по плечи, и что из того – может, денег на парикмахерскую пожалели. И все же было в этом что-то – не то от дьякона, не то от художника с Монмартра.

Всякие странности сочетаются в людях на Руси. Знакомили же их со сторожем Петровичем (жил с собакой в сторожке при отдаленном садоводстве, где ей дали участок, который потом пришлось продать) – сторож этот объяснил, что летом и осенью он подрабатывает на строительстве времянок и сараев, чтобы к зиме просадить накопления в казино на французской Ривьере, где у него друзья. Показал даже снятую с петель дверь, расчерченную под зеленое сукно рулеточного стола. Оля поверила.

Идти лесочком было приятно – в тени, под птичье пение, вдыхая смолистый сосновый дух. Можно с работы приезжать сюда по вечерам. Митя, который первым взял отпуск, чтобы сидеть с Алешкой, будет ее встречать. Не дай Бог, его Оленька перенапряжется, волоча из города тяжелые сумки. Вот и сейчас, зная ее пространственный кретинизм, он старательно помечал чуть не каждое встречное дерево из баллончика с бронзовой краской. Оля была замужем уже девять лет, в свое время ее выбор удивил всех – от родителей до подруг и преподавателей.   Ей, студентке-филологу, с таким пытливым умом, соединить судьбу с простым шофером! Тогда, двадцатилетней, она не задумывалась о причине своего выбора, просто чувствовала, что так надо. А сейчас, когда их Алексею исполнилось уже восемь лет, ее выбор ей казался единственно возможным. С Митей она могла оставаться сама собой – со всеми своими интересами, увлечениями, причудами. Он никогда не ревновал ее к успехам; если она задерживалась – беспокоился лишь о том, чтобы благополучно вернулась домой; тащил в дом всякую копейку, где-то подрабатывал, закупал продукты на неделю - словом, не муж, а золото. Но иногда на нее что-то накатывало: Митя со своим неистощимым добродушием начинал  казаться ей недалеким, и тогда в Ольге досадовала на то, что она пользуется его безоговорочной преданностью и терпимостью.  Хоть бы взбунтовался когда! Что это – любовь или какая-то странная зависимость, но не заставляет же она его так опекать себя, хотя, само собой, быть опекаемой очень приятно, а теперь и привычно.

Последние пятнадцать минут все объяснения Ивана Николаевича Оля пропускала мимо ушей. Но после того, как они перешли речку и одолели крутой подъем, старик уж слишком активно начал указывать на ориентиры, отличающие нужную тропку от других, из чего Оля заключила, что они выходят на финишную кривую.  Жилья еще не было видно, но оно угадывалось по обилию мусора в поредевшем подлеске. Вдоль дорожки, по которой они шли раньше, валялись обертки от мороженого, чипсов, даже банки из-под пива, но в стороне от пути было относительно чисто. Здесь же, вокруг узкой тропки, кустики черники приподнимались просто над помойкой. Вон уже и крыша первая появилась над длинным забором. Дом желтый, без изысков, вокруг пристройки, узкими дорожками расчерченный огород – все картошка да клубника. Чуть расшатанное крыльцо.

- Катерина Гордеевна, встречай гостей. Вот он, мой ребенок, - Иван Николаевич с некоторой аффектацией представил появившуюся в дверях женщину, на ходу неторопливо вытирающую руки полотенцем. На первый взгляд, бабушка и бабушка: полноватая, с крутыми седыми в желтизну кудряшками, с очень белым – но не молочного, а скорее мучнистого оттенка лицом в мелкую сеточку морщин. «Интересно, я такая же стану в старости или нет?» - подумала Оля – у нее тоже была очень белая, но с живым розоватым отливом кожа, собранные в хвост вьющиеся белокурые волосы.

- Ишь чего удумал, нечего людей морочить, - попеняла Катерина Гордеевна мужу, и Оле сразу стало ясно, перед кем с таким самозабвением играет роль острослова-балагура Иван Николаевич.  Хозяйка показалась Оле проще и понятнее Ивана Николаевича – приветливая, но держит себя с достоинством (Оле нравились люди с чувством собственного достоинства). Она показала дом. С просторной веранды две двери вели во внутренние комнатки – с каждой стороны их было по две и расположены тамбуром.  Старики, видимо, считали, что заживут с дачниками одной большой семьей: печка между хозяйской и гостевой половинами не доходила до противоположной стены, и в образовавшемся проходе в качестве условной разделительной черты стоял стул. Оля категорически потребовала от Мити передвинуть туда шкаф и  закрыть границу. Шкаф, как и позже обнаруженный ею комод, в отличие от прочей обшарпанной, промятой мебели, был старинным, с красивой резьбой.

- Это от бабушки Ивана Николаевича осталось, - в ответ на олину похвалу пояснила Катерина Гордеевна. – Здесь наверху ее портрет висит. Ваня ведь в молодости баловался рисованием.

Сговорились о цене. Старики спросили значительно меньше, чем принято в среднем. Сказали, что лучше Митя им по хозяйству поможет – и Оля с тайным недовольством заметила, как согласно закивал ее недотепа-муж: теперь весь отпуск, вместо того чтобы отдыхать, будет горбатиться на их участке.

Так оно и вышло.  То забор подправить, то дров нарубить, то в баньке полы перестелить. Митя успевал приготовить еду, сгонять с Алешей на озеро, встретить Олю с электрички. На обратной  дороге они носились с Алешкой наперегонки, ведя перекрестный огонь шишками. А Оле казалось, что вместо одного у нее два сына – хорошие такие, старательные мальчики. И это ее тоже раздражало.

Нет, в принципе у нее было с кем обсудить свои мысли и планы. Олин внутренний мир, как топка паровоза, требовал все новых идей, впечатлений и переживаний. И она, надо отдать ей должное, не ждала в этом милостей от природы, а сама создавала ситуации, требующие живейшего участия ума и сердца. Скажем, в институте, где ей поручили вести усиленную английскую группу на пару с одним из отцов-основателей кафедры, уже уставшим от бесконечного повторения пройденного, Оля умудрилась вступить с ним в идейную конфронтацию. Нет чтобы, держа почтительную дистанцию, проходить параграфы учебника, изредка позволяя себе небольшую вольность в изложении материала,  она перевернула весь образовательный процесс: то предлагала студентам вести экскурсии на английском по историческим местам города, то объявляла конкурс на лучший перевод стихотворной классики, то устраивала домашние посиделки с пением песен «Битлз».  Студенты в ней души не чаяли, а заслуженный преподаватель возревновал и начал чинить препятствия в работе. Оля остро переживала его козни – не столько страдая из-за личных неприятностей (а они были), сколько от чужой непорядочности и вообще переменчивости человеческой натуры. Митя, которому за неимением другого, более понятливого ночного собеседника Оля изливала душу, утешал ее как мог, говоря, что они и так проживут. Но разве деньги беспокоили Ольгу?!  Она хотела абсолюта – в работе, дружбе, любви – и не находила.

Одна пожилая преподавательница их кафедры, симпатизировавшая Оле,  устроила ее вести курсы английского в Доме ученых. Остепененные физики и математики, как малые дети, состязались в переводе лимериков,  которые требовали не только владения формой, рифмой, но и недюжинного остроумия. Оля почувствовала себя в своей стихии, но курсы – это как десерт после основного блюда, курсами профессиональный аппетит не насытишь. Правда для Оли эта потребность выражалась в других понятиях – долг, служение, личностный рост, - слова, приводящие Митю в вящую растерянность и внушавшие ему  граничащее с пугливостью уважение к образованной жене.

- Как наша леди Гамильтон, все воюет с врагами прогресса? – подавая Ольге наполненные из колодезного насоса ведра, как-то полюбопытствовал Иван Николаевич. Из чего Ольга заключила, что щель над шкафом вполне достаточна для прослушивания самых интимных их с Митей разговоров, и  обиженно поджала нижнюю губу. Тут подскочил Митя, подхватил ведра.

- Вы молодцы, дружно живете, - как ни в чем не бывало продолжал старикан. – Все обсуждаете между собой, разговоры разговариваете, особенно Оля. Другие дачники, что до вас были, большей частью молчали. И не скучно им так жить?

«Сказала бы святая простота, да язык не поворачивается, все-то он с подколом делает», - смолчав, подумала Оля. В другой раз она все-таки высказала Катерине Гордеевне:

- Экий у Вас Иван Николаевич острослов!

- Да ну, - махнула та рукой. – Шутит, да с натугой. Вот Миша, мой первый муж, тот был настоящий заводила. Веселый, как срежет кого – все вокруг него впокатуху лежали. Ване до него далеко.

И поскольку Катерина Гордеевна, как всякая женщина, не прочь была излить душу новому собеседнику, она и рассказала Оле о своем и Ивана Николаевича житье-бытье. Знакомы они были чуть не смолоду, дружили семьями. Отцы семейств (в каждом росло по двое детей) в советское время служили по торговой части, причем Иван Николаевич под началом Михал Саныча. Тот и видом был куда представительнее Вани: могучий, дородный, к тому же оборотистый – сам имел хороший куш и других оделял.

- Без него Ване с бабушкиным-то воспитанием поначалу совсем бы туго пришлось, - со значением произнесла Катерина Гордеевна.

Старой, дореволюционной закалки бабушка была в принципе не против коммерции в качестве жизненного поприща внука, но к торгашеству относилась брезгливо. Иван Николаевич разрывался, стараясь одновременно преуспевать и держать марку в глазах бабушки. С женой своей Ириной, которая со временем совершенно растворилась в интересах мужа, Иван Николаевич жил слаженно: как и положено су-пругам, они сообща везли воз советского быта, находя удовлетворение в чувстве исполняемого долга. Но женское чутье подсказывало  Катерине Гордеевне, что к ней самой  относится Иван Николаевич с куда большей симпатией, чем просто к жене начальника.

Потом судьба их разметала. Катерина Гордеевна с мужем уехали в его родной сибирский город. А Иван Николаевич остался в Ленинграде. Около шестидесяти им было, когда оба вдруг овдовели. С Михаилом Александровичем случился инфаркт, упал на улице и в одно мгновение умер.

- Как такое могло с ним случиться, просто ума не приложу, - вздохнула Катерина Гордеевна. – Никогда он на сердце не жаловался, всегда здоровяком глядел. Уж как я убивалась по нем.  До слепоты глаза выплакала. А как сном забудусь – снится мне Миша. Приходит, садится рядом и выговаривает: «Ну что ты плачешь, что держишь меня? Успокойся. Скоро выйдет тебе облегчение». И тут письмо от Вани приходит, тоже с разводами от слез. Дескать, умерла Ирина, свет стал не мил. Одинокие мы теперь оба, давай жить вместе. Я сначала ни в какую, а потом подумала – ну что я детям? Обуза только. Сын на свою семью, как ни горбатится, заработать не может. А с дочкой мы, как кошка с собакой, живем: своенравные обе, не любим, когда другой указывает. Может, в отдельной квартире, без матери жизнь свою наладит – годы-то уже не девичьи. И отписала Ване: «Желаешь начать совместную жизнь, приезжай за мной сам и забирай отсюда».

Так снова воротилась она в Ленинград, да на все готовенькое. У Ивана Николаевича уже квартира трехкомнатная была, дача эта. А сыновья давно оперились, из отчего гнезда вылетели. Стали старики жизнь заново обустраивать, что тоже доля нелегкая. Прошлое долго их не отпускало, выходило обилием слез. А лечила обычная житейская рутина: что на обед сготовить, как ремонт в квартире провести, в поликлинику походы к тому же – вроде и некогда плакать. Тут подоспели реформы эти грабительские, начали пенсии задерживать. Иван Николаевич не растерялся: устроился агентом в страховую компанию, всех садоводов в окрестностях дачи перестраховал. Ему доверяли. Вот и набегала копеечка. Проценты с договоров. Плюс огород. Да еще который год комнаты дачникам сдают.

Оля про себя подивилась: вот женщина – приехала к мужику на все готовенькое, а держит себя барыней. То ли забыть не может, что когда-то женой начальника была, то ли, действительно, он в ней нуждался куда больше, чем она в нем. Наверное, так и надо.

Как-то Оля залезла по крутой лесенке на чердачный этаж,  вход куда обычно был закрыт тяжелым люком, но в тот день Катерина Гордеевна затеяла генеральную уборку. Там обнаружились две аккуратные спаленки, а в углах под скосами крыши – чуланы. В одной из комнат рядом с недурным натюрмортом висел портрет моложавой дамы с убранными гладкой волной волосами и красивыми, чуть навыкате глазами, в которых застыло то же сосредоточенное выражение, что появлялось у Ивана Николаевича в минуты, когда он не замечал присутствия окружающих. Оле захотелось сделать книксен, потому что – с несомненностью – именно она была истинной хозяйкой этого дома, и от расположения этой дамы будет зависеть, примет он их радушно под свой кров или постарается поскорее  избавиться.

Пока что дом, так Оле казалось, относится к ним нейтрально и даже снисходительно. Не иначе как баловством считал он их путешествия сначала по окрестностям, а потом во все более отдаленные края и веси; ловлю рыбы с надувной лодки; долгое лежание на куцем пляже у кромки озера - Оля с книжкой, а Митя с Алешей то строят замки из песка, то барахтаются в воде.  С точки зрения дома, люди должны быть домовитыми – как его хозяева, которые дальше речки от него не отходили. Мите он еще готов был простить подобное легкомыслие, особенно после того, как тот покрыл краской его крышу, а Олю воспринимал  как бессмысленный балласт.

Оля же, напротив, находила все большую прелесть в своем безделье. Вся природа приходила от жары в расслабление и томление. Речка, недавно весело подпрыгивающая на стремнине, теперь едва подрагивала легкой рябью. Березы да ивы распустили ветки до самой воды. Зазевавшаяся шишка шлепалась с сосны и, откатившись неуклюже в сторону, замирала. Если уж всякая тварь бессловесная старалась дать себе роздых, то и человек, тем более находящийся в отпуске.

Как-то в один из тех дней, когда Митя допоздна возил свое начальство, Оля с Алешей одолевали последний подъем на пути от озера. Подъем не только последний, но и самый противный – крутой, затяжной, с торчащими поперек тропинки корнями сосен. Лешка рвался домой, к приятелям, которыми он обзавелся по окрестным дачам. Оля же пребывала в каком-то полусонном состоянии, когда ни о чем не думается и ничего не хочется. Как сквозь пелену, заметила она, что сверху двое парней, один на велике, другой бегом рядом,  весело гогоча, скатывались с горки. Велик был без тормозов. Парень, сидевший на нем, рухнул о землю всем боком, тут же вскочил и, не отряхивая штанин, устремился вверх, катя перед собой велосипед, чтобы проделать весь фокус сначала. На его голой спине не было ни единой ссадины. Пьяным море по колено, -  решила Оля, - трезвый бы все кости переломал.  А упрямый ездок в прекраснейшем настроении снова начал свой спуск. Он прокатился немного дальше и снова шандарахнулся тем же боком. «Вот псих!» - выразительно поглядела, разминовываясь с ним, Оля.

Дома, дожидаясь Алешу над стынущим ужином, она вспомнила весь эпизод, вспомнила загорелую спину парня. Подумала, что у ее Мити тоже красивый торс: широкий размах плеч, крепко посаженная шея под черным загривком, узкие бедра. Оля представила, как Митя съезжает с горки на велосипеде, а вслед загляделась какая-то девушка. Представила во всех подробностях, вслушиваясь, екнет у нее что-нибудь внутри? Нет, не екнуло.

2.

Осенью затихший на время отпусков конфликт со старшим преподавателем кафедры, с которым ей снова пришлось делить часы группы интенсивного английского, достиг своего апогея. Все произошло внезапно.  Два студента случайно услышали разговор Валерия Михайловича (так звали ее преследователя) с заведующим кафедрой, в котором тот с легкой издевкой прошелся на ее, Олин, счет. С юношеским максимализмом ребята подговорили всю группу написать заявление в Олину защиту. В конце петиции высказывалось пожелание, чтобы им оставили одного преподавателя – Ольгу Григорьевну.

На заседании кафедры Олю обвинили в интриганстве. Оправдываться она считала бессмысленным и непорядочным по отношению к любящим ее студентам. С этого дня путь по лестнице на третий этаж, где находилась их кафедра, стал для нее восхождением на эшафот. Только во время занятий у нее немного отлегало от сердца. Оля убедила ребят больше не вмешиваться в конфликт, дав обещание самой не увольняться с работы, а там будь что будет.

Всегда и повсюду Олю преследовала боль от обиды, которая отдалила ее от Мити, заставляла поскорее заканчивать телефонные разговоры с подругами и пропускать мимо ушей увещевания матери. Во всех их словах Оле чудился скрытый подтекст, желание уколоть, переделать ее на свой лад. Только на курсах все было по-прежнему, она оставалась обожаемой стареющими учеными Ольгой Григорьевной, которая дарит детскую радость творчества в совершенно новой для них области.

Месяца через два после начала занятий у нее на курсах появился новый ученик. Ему было за сорок и звали его Александром Ивановичем. Оле стало известно, что недавно он успешно закончил работы по гранту и сейчас готовится ехать в Штаты по приглашению одного исследовательского центра, выполняющего часть крупной международной программы. Для чего, собственно, и нужен активный английский. Заокеанские названия мигом вылетели у Ольги из головы. А вот сам Александр Иванович медленно, но верно там водворялся. С его появлением трудовая психотерапия, в которую для нее превратились курсы, дала сбой. Больше всего Олю выводил из себя его взгляд (она долго подбирала ему название) – не ироничный, не оценивающий, не скучающий, а весело потешающийся над всем происходящим: олиными придумками, стихотворными находками новых переводчиков шекспиров, его собственными, Александра Ивановича, потугами при произношении трудных слов. И такое ненаигранное жизнелюбие перло на Олю из этих серых, при черном цвете волос, глаз, что ей хотелось бросить ему в лицо что-нибудь колкое, язвительное, попросту говоря – испортить ему настроение.

Обычно Оля строила свои занятия так, что желающие сами вызывались отвечать – благо, отбоя от них не было. Но тут она с нетерпением ждала, пока все выскажутся на заданную тему, чтобы в конце осведомиться:

- А что Александр Иванович у нас скажет?

- Все, что пожелает Ольга Григорьевна, - пресерьезно отвечал он, а в глазах прыгали озорные искорки.

- Ольга Григорьевна пожелает выслушать Ваш авторский перевод четверостишия из Сказок Матушки Гусыни.

- Виноват, но я не силен в стихосложении, мне больше по душе грубая проза.

-  Грубая проза - это когда язык воспринимают как утилитарное средство коммуникации, не желая вслушиваться в его красоту, понять через него характер, дух другого народа!

-  Вот уж не думал, что я столь серьезно согрешил!

Как ни крепилась Оля, ей не удавалось избежать все новых пикировок. Она мучилась от своей раздвоенности. Истово и искренне отстаивала чистоту своей веры  в преображающее влияние языковой культуры на личность. Но отчего, скажите на милость, в голову лезла гаденькая мысль о том, что куда более земной причиной ее негодования  было желание обратить на себя внимание человека, которому, в сущности,  не было до нее никакого дела. Одна мысль об этом обжигала Олю стыдом. Она дала себе слово впредь воздерживаться от всяческих замечаний в адрес Александра Ивановича, а там срок до его отъезда выйдет – и поминай как звали.

Однако благие намерения подчас оборачиваются самым неожиданным образом. Пока Оля прилюдно шпыняла незадачливого ученика, все со спортивным азартом следили за их перепалками как за шутливым спектаклем, разыгрываемым ко всеобщему удовольствию. Но стоило ей замолчать, и немолодые ученые стали многозначительно переглядываться между собой. Или Оля стала уж совсем мнительной?! Тут и Александр Иванович внезапно явил себя  с неизведанной стороны.

На очередное занятие он явился загодя и, виновато поглядывая на Олю, сказал:

- Взгляните, пожалуйста, Ольга Григорьевна, я тут чего-то наваял под Вашим нажимом - и подал листок, исписанный мелким, с сильным правым наклоном  почерком.

Это был перевод из Лонгфелло, и перевод явно удачный – передающий и настроение и ритмику стиха. Оля прочла опус вслух перед аудиторией и не поскупилась на похвалы. С тех пор Александр Иванович прилежанием превзошел всю старую гвардию, стяжал себе лавры первого стихотворца их маленького коллектива, а главное – возобновил прерванный диалог с преподавателем, но уже в ином – доверительном ключе. Оля и не заметила, как стала с нетерпением ожидать вторников и пятниц, по которым у нее были занятия в Доме ученых, а выходные скрашивала подбором новых текстов, тем для импровизаций, уже предвкушая предстоящую встречу. Дома, перемывая посуду, она мысленно проживала будущие беседы с ним и до того предавалась фантазиям, что приподнимала брови, щурила глаза, а по лицу ее то и дело блуждала улыбка. Митя, застав ее в таком состоянии, молча уходил из кухни.

3.

В один из ноябрьских выходных они втроем с Митей и Алешей пошли в гости к ее родителям – у мамы был день рождения.

Все как всегда, на столе – салаты, студень, запеченное мясо с вареной картошкой, все бабушкиного приготовления. Сестра Алька, на этот раз без кавалера, безукоризненно подстриженная и одетая с иголочки. Когда Алька вошла в возраст и устроилась работать в какую-то фирму (полный Олин антипод, продолжать учебу она не желала), у нее быстро выработалась своя философия на предмет рамок общения с ухажерами. Алька вообще была домашней, податливой – к таким охотно липнут, но где-то в самой глубине ее существа обнаруживался глухой барьер – в душу к себе она пускала неохотно. Подарки от поклонников принимала, но пользовалась ими с разбором: духи, полученные от одного, могла тут же передарить подружке, зато все, полученное от другого, аккуратно складывала в коробку из-под обуви.

- Почему? – как-то поинтересовалась Оля.

- Если возникнут какие-то разногласия или претензии, сразу отдам,  а не то предъявит счет.

- Алька, откуда ты набралась такого цинизма? – изумилась Оля.

- От жизни, - запросто ответила та с кроткой даже улыбкой, но Оле почудилось в ее интонации легкое превосходство над иллюзиями сестры, которая когда-то была абсолютным авторитетом.

На этот раз Алька к разговорам была не расположена и невозмутимо поглощала пищу.  Олю же при взгляде на сестру вновь объяли сомнения. Та ли она, Ольга Григорьевна, какой сама себя мысленно видит – личность с большой буквы, ведомая особым зовом судьбы? Или просто дура из дур, не желающая принимать жизнь такой, как она есть?

С поллитровой чашкой чая (бокалом, как он любил называть) вышел к столу отец. Чашки из сервиза его, видите ли, не устраивают. Хоть бы треники свои с отвисшими коленками сменил на брюки в честь маминого дня рождения! Сразу начал менторским тоном что-то втолковывать Алешке. Сын слушал деда вполне благодушно. Оля бы на его месте так и зыркнула глазами на этого «генерала» - как за самодурство и вспыльчивость давно окрестила отца бабушка. Потом он потребовал включить телевизор и переставить посуду на столе так, чтобы ему было лучше видно. Громко заговорил с Митей – от женщин, мол, какой толк. Но Митя сидел, уставившись взглядом в пустую тарелку. Когда же отец  начал громко прихлебывать горячий чай из чашки, Оля не выдержала и  ушла в бабушкину комнату. Бабушка, устав от приготовлений, прилегла на кровати, но услышав Олины шаги, открыла глаза и поманила ее к себе.

- Ты чего же, девка, творишь? – зашикала она, поправляя съехавший с головы платок. – Чего мужа в небрежении держишь? Он совсем с лица опал.

- Устал, наверное, - пожала плечами Оля. – Вчера с работы поздно вернулся.

- Вот-вот, - подхватила бабушка. – Сначала с работы запаздывает, потом и вовсе ночевать не придет. Спохватишься – поздно будет. Думаешь, одна ты – сокровище несусветное? Мужику внимание нужно, он без него сохнет. А твое внимание – где оно? Мыслями где летаешь? Дом у тебя, муж, сын – какого еще рожна ищешь?

- Скучно мне одним домом жить, бабулечка. Давит что-то изнутри, на части рвет, - призналась Оля.

- Ну ишши, ишши, неизвестно чего доищешься, а что имеешь – потеряешь. Поймешь тогда, что за клад был твой Митрий.

- Да понимаю я, понимаю, - огрызнулась Оля. – Сплошное совершенство.

- Дура, как есть дура! – напустилась бабка. – И характера дурного, вспыльчивая, в отца вся. Антилекту ей подавай высокого. Эти, которые с антилектом, кран на кухне привернуть не могут. Поживи эвон с текущим краном.

- Ерунда, вызову сантехника, он и починит, - пошла на подначку Оля. Всерьез сердить бабушку ей не хотелось – та была, пожалуй, единственным человеком на свете, от которого Оля снесла бы что угодно.

- Акромя того, добрый он, Митрий, душа у него чистая – пока ты ее вконец не замутила, - уже тише, но и с большим значением произнесла бабушка. – Наш енерал тоже на все руки от скуки, а радости от него никто не видал.

- Ну, мама ведь живет с ним, значит, держит ее что-то…

Дать вразумительный ответ на поставленный вопрос Оля бы не смогла. Ей не понять родную мать, оставалось отделываться загадочной для нее самой отговоркой, что это-де мазохизм женской натуры, бабьей русской души. Мама бы завела: «Не хотела вас, детей, оставлять без отца». Но надо было быть слепой, чтобы не видеть, что обе девочки в детстве отца сторонились и верно стояли под стягами бабушкиной «антигенеральской» партии. Может быть, стеснялась положения одинокой женщины у себя на работе, где  занимала вполне руководящий пост? Так ведь все равно дважды они разводились, только по инициативе отца, разменивали квартиру, и получала она-таки штамп в паспорте. Высказав успешной в карьере жене таким образом свое небрежение и утвердив превосходство, отец начинал новую жизнь с новой пассией, а мать  каждый вечер таскала с завода толстенные папки с документами, за которыми просиживала ночь напролет, выполняя работу за весь свой отдел. Иногда, после какого-нибудь пустякового замечания, она не выдерживав, в слезах выскакивала из дома, и бабушка, хватаясь за сердце, просила Олю бежать следом, только не подходить, а издаля глядеть, как бы чего не случилось. Потом отец начинал приходить к ним навестить дочек. Пофенистка Алька к его визитом относилась  безразлично, а Оля прямо вся кипела и несколько раз даже выговаривала матери, почему та его не выгонит. «Ну, у нас настолько запущенная квартира, ничего, если он немножко приведет ее в порядок», - отвечала та. Отец, через несколько месяцев вкусивший от плодов своей свободы и, видимо, насытившийся ими, разводил в доме ремонт. Это был не аврал, не процесс, а образ существования их семьи. Пока отец ремонтировал их «двушку», они с матерью мирились и снова съезжались. Начинался ремонт в новой трешке. Когда все вокруг было вылизано и в ванной дважды поменян кафель, отцу опять ударял бес в ребро, и все начиналось сначала.

Оля любила смотреть на мамину фотографию, где та стояла такая молодая, нежная. Студентка, отличница – все стараниями бабушки, которая, овдовев, растила ее одна. И угораздило такую барышню связаться с этим Гришкой – распоследним, небось, троечником, но с командирскими замашками. Мама очень переживала, когда Оля уже подростком начала огрызаться на придирки отца, а тот все сваливал на бабушку – она, мол, внучку науськала. Оля за дурные слова о бабушке готова была горло отцу перегрызть, но чтобы скандал не разгорался дальше, прикусывала язык, молчала. Если уж на то пошло, то и замуж она выскочила пораньше, чтобы   оказаться на расстоянии от этого клубка противоречий. Звала с собой жить бабушку, но та уперлась: «Тома без меня пропадет». Тома – это мама.

Теперь они живут втроем: Оля у мужа, Альке устроили отдельную квартиру.  Они все помогали ей растить Алешку. Мама очень боялась, как бы Оля не бросила институт – все ее честолюбивые надежды были связаны только со старшей дочерью, хотя Алька всегда и пребывала в любимицах.

- Оля, ты чего не идешь есть, - сунула голову в дверь мама. – Леша уже до ушей кремом измазался.

- Я с бабушкой.

- Нечего тебе здесь со мной рассиживаться, - проворчала бабушка. – Я сейчас выйду. Ты лучше вот что – кликни мне сюда Митю, пусть у меня ящик в комоде посмотрит – заедает что-то. Да не гляди с прищуром – для чего зову, для того и нужен.

4.

В начале декабря Митя вдруг объявил, что купил новогодний тур за границу. Сначала Чехия, потом Австрия. Останавливаться будут чуть ли не в средневековых замках. Надо срочно оформлять загранпаспорта.

Леша скакал от восторга, Оля тоже была заинтригована – главным образом, неожиданно прорезавшейся инициативностью мужа и тем, что сотворил он все тихой сапой. Но сюрприз есть сюрприз.

Десять дней, заполненных перелетами, экскурсиями, обедами – от полупоходного шведского стола до чинных, обстоятельных, а старых ресторанах, куда не посмеешь зайти в джинсах и свитерке - пролетели как один день. Только разок Оля позвонила маме. Та порадовалась за них, но голос показался каким-то усталым – наверное, из-за помех на линии.

Ясным морозным утром они катили на такси из аэропорта домой с сумками, набитыми сувенирами, обновками, проспектами и открытками. Едва успели зайти, бросить багаж и немного оглядеться, зазвонил телефон. Мамин голос в трубке глухо произнес:

- Оленька, я понимаю, вы устали с дороги, но не могли бы вы сейчас приехать к нам?

- Что случилось? – чувствуя, как ухает в пустоту сердце, спросила Оля.

- Приезжай, - снова попросила мама и повесила трубку. В глубине души уже зная, что ей скажет мама, Оля гнала догадку прочь. И снова они несутся на такси, но белое пространство вокруг кажется безжизненной пустыней.

- Бабушка, что с ней?! – врываясь, с порога не удержала крика Оля.

- Да, Оля, да, - не вытирая слез с опухшего лица, сказала мама. – Бабушка умерла. Сидела за столом, задремала и упала со стула. Перелом шейки бедра. В больницу брать отказались – с таким сердцем операцию не перенесет. Говорят, пусть дома лежит, на обезболивающих – такие больные еще долго протянуть могут. А она прожила еще три дня, а потом просто угасла, во сне.

Потом у Оли наступил провал в памяти.  Она что-то кричала, ей совали в рот какие-то таблетки. Потом отец, набрав ковшик воды, выплеснул ей в лицо. Это подействовало.

- Пожалей мать, - сказал отец. – Ты отдыхала, а она все на себе вывезла. Избавь ее хоть от своей истерики.  (Как ему удобно в роли судии!)

- Но почему, почему ты не вызвала меня оттуда? Мы бы сорвались в тот же миг, как-нибудь раздобыли билеты! Когда похороны?

- Похороны уже были, - видно было, что маме слова даются с трудом. – Я, наверное, виновата перед тобой, Оля, но пойми – она сама взяла с меня слово, что я ни за что не буду говорить тебе о случившемся вплоть до самого приезда.  Даже, сказала, если помру, не вызывай их оттуда. А когда, - мать всхлипнула, - когда ее не стало, я подумала, что нельзя нарушать слово – это ведь как последняя воля. Ты прощаешь меня?

В последующие дни (Оля вынуждена была признать это, когда немножко пришла в себя), Митя вел себя молодцом. Он все уладил у нее в институте, где Олю освободили на неделю от занятий; водил Алексея в школу, делал с ним уроки и даже умудрялся появляться на собственной работе. Оля пять дней пролежала, глядя в потолок. Слез у нее не было. Даже Алеша не мог понять ее состояния. «Ну, мама, бабушка Нюра совсем уже старая была. Прожила бы она еще год- два… Все люди умирают». Неловкие утешения юного философа только утвердили Олю в той мысли, от которой напрасно пыталась она спрятаться. Что мучается она не столько от потери бабушки, сколько от собственной своей вины в случившемся. Будто каким-то непостижимым образом бабушка взяла на себя всю тяжесть, весь морок ее запутавшейся души – и вот, смертью принесла ей освобождение. Здравый смысл кричал: «Тебя здесь не было, многие пожилые люди, падая, навсегда остаются инвалидами. А бабушка ни за что не захотела бы жить обузой у других». Но другой, тайный голос упорно повторял: «Нет, виновата ты». И, наконец, Оля, обессилевшая от этих метаний, призналась: «Да, виновата я».

Когда же перестала гнать от себя страшную мысль, то ощутила – нет, не примирение, но дно под ногами; до этого казалось, что бездна, куда она проваливается, бесконечна. И в этом колодце, наедине со своей совестью, Оля задыхалась от накатывающих воспоминаний. Вот она маленькая, засыпает, свернувшись  калачиком и крепко зажав в кулачке бабушкин палец. Вот школьницей, загулявшись летом с подружкой, крадется к даче в первом часу ночи, а бабушка за калиткой уже ждет ее с хворостиной. Вот они вдвоем рассматривают семейные фотографии, и бабушка рассказывает о своей родне: родителях – простых крестьянах, сестре Вере, умершей в блокаду, Алексее, своем муже. Когда Оля ждала ребенка, ей не надо было утруждать себя выбором имени: если мальчик – Алексей, если девочка – Вера. Получился Лешка.

Вспоминались ей бабушкины прибаутки, весь ее облик: в стоптанных тапочках, переднике поверх халата, всегдашнем платочке на голове, походка чуть переваливающаяся из-за болей в суставах. «Почему ты платок даже дома не снимаешь?» - спрашивали у нее внучки. «Привыкши так, голова у женщины покрыта быть должна». «Да сейчас никто так не делает!». «Сейчас люди много чего не делают, Бог им судья», - уклончиво отвечала бабушка. Как-то Оля у нее спросила, почему в школьной столовой рыбный день по четвергам, а дома бабушка старается рыбу или овощи сготовить в пятницу. Бабушка застыла с ножом в руке, будто не слышала вопроса. Оля повторила, ей всегда во всем хотелось ясности. Бабушка посмотрела на нее с сомнением, часто заморгала, словно глаза у нее слезились, потом твердо ответила: «В память крестных мук Христа. И все, не лезь ко мне со своим любопытством». Вся эта сцена вспомнилась Оле в мельчайших подробностях: как стояли они на кухне, дверца пенала полуоткрыта, закрывает собой сноп косых солнечных лучей, из форточки валит морозный пар, бабушка вздыхает – рассердила она ее, что ли?

И тут, не глядя на часы, не обращая внимания на давно заливающую окна темень, Оля подскочила к телефону.

- Мама, вы бабушку отпевали? – выпалила она в трубку.

- А, что?  - сонно заполошилась мать. – Нет, я и не знаю, как это делается. Ты что не спишь – третий час ночи?

На следующее утро Оля встала в семь утра, приготовила завтрак, под удивленные взгляды Мити покормила Алешу и отвела его в школу.  После села на троллейбус, следовавший в центр города.

Она была настолько во власти новой мысли,  переросшей за ночь в твердое намерение, что, выйдя на нужной остановке и быстро миновав открытый сквер, на всем ходу проскочила под арку каменной ограды вокруг  светлого пятиглавого собора с устремленной ввысь колокольней и только на ступенях паперти невольно сбавила шаг и огляделась. Час был ранний, прихожане собирались на службу. Народ все больше пожилой, старушки. Они мелко крестились, кланялись и, толкая перед собой массивную дверь, исчезали за ней. Оля немного заробела. Ей-то как поступить? Ходить в церковь была она не приучена, как вести себя, не знала. Мама при ее-то должности, конечно, была партийной. Никто и помыслить не мог, чтобы в семье члена парткома были верующие. Теперь времена изменились, высокие государственные мужи на вытяжку стояли на пасхальных и рождественских службах, но у них в семье все осталось по-прежнему, по-заведенному. Оля решила, что креститься и кланяться с ее стороны было бы нечестным актерством, а надо войти и, тихонько постояв в сторонке, дождаться возможности обратиться к какому-нибудь священнослужителю.

После морозного, инеем сверкающего дня мрак храма принял Олю строго и торжественно. Она больше не рассуждала, как вести себя правильно и по-честному, а вслед за недавно зашедшей женщиной пристроилась в очередь в свечную лавку. Машинально пробежала глазами табличку с наполовину не понятными словами: молебен, проскомидия, панихида, сорокоуст, крещение, отпевание, заочное отпевание… Как это – заочное, в отсутствие что ли? – тогда ей того и надо.

Подошла ее очередь. Оля сунула голову в окошечко, встретилась взглядом со служительницей в теплой шерстяной кофте и обвязанном вокруг головы белом платке, и вдруг смешалась. Заранее приготовленные фразы вылетели у нее из головы, и все, что она смогла – это по-детски пролепетать:

- У меня бабушка умерла, что теперь надо делать?

Женщина участливо кивнула и как-то очень просто, будто родственнице, сказала:

- Царствие ей Небесное. Отпеть теперь надо, чтобы душа упокоилась.

- Похоронили ведь уже.

- Тогда вам к батюшке, как он скажет. Подождите, пока служба закончится. А сейчас можно сорокоуст заказать и свечку поминальную поставить. Куда ставить? У Распятия – вон, у самой солеи, где дьякон прошения читает.

Мимо высоких колонн с темными образами, не смея вглядываться в лики святых, Ольга подошла к амвону. Все происходящее в храме было ей абсолютно непонятно. Священник, одетый в золотое облачение, то выходил к народу, то скрывался в алтаре за вратами; дьякон, выпрастывая вперед руку с парчовой лентой, полупроговаривал-полувыпевал фразу за фразой, окончание которой подхватывал хор, то повторяя его, то коротко взывая к Богу о даровании милости. Чувствовалось, что каждый возглас, каждое движение – это часть целого, издавна заведенного порядка, где каждый знает свой час и место и в то же время неотрывно соучаствует общему служению. Еще больше Олю заинтриговали обычные прихожане. Их было немного. Старушки часто кланялись, подчас до земли, становясь на колени, затем с трудом поднимались. Были и молодые люди. Судя по одежде, вполне современные девушки. Тогда чем объяснить их сосредоточенность, скупость движений, низкий наклон голов? Уж на кого, а на их сверстниц – своих студенток – Оля насмотрелась вдоволь. Кому как не ей было знать, сколько сил, изворотливости ума и находчивости надо приложить, чтобы удержать внимание этих барышень хоть на полчаса. Трое или четверо мужчин, как показалось Оле, довольно угрюмых – довершали общую картину. Но стоило ей войти в излюбленную роль исследователя, как сердце отчего-то сжалось, и Оле нестерпимо захотелось выйти вон. Зачем она сюда пришла, что ей здесь делать? Она им чужая. Ей никогда не стать такой, как они.

Она уже и потянулась к боковому приделу, чтобы незаметно пробраться к выходу, но замерла, остановленная взглядом Богородицы с богато украшенного жемчугами и самоцветами образа, наверное, особо почитаемого. Что было в этом взгляде, направленном будто бы в сторону и в то же время адресованном именно ей, Оля бы и долгое время спустя не могла выразить точно. И жалость и сожаление, и зов и заслон – что-то, кольнувшее в груди и сдавившее дыхание. И в этот миг сзади голос с совершенно бабушкиной модуляцией, но выше тембром и будто чище, произнес:

- Приложись к образу, девонька, приложись. Богородица – заступница, и тебя вымолит.

Вот что, мгновенно обернувшись, увидела Оля. Напротив иконы на складной табуреточке, незамеченная прежде, сидела старушка в легком светлом пальто. Была она маленькая, горбатенькая, обеими руками опиралась на палку, доходившую до самого подбородка, - и радостно, иного слова не подберешь, смотрела на Олю выцветшими голубыми глазами. Из-за облака седых волос, коротких и вьющихся, со всех сторон выбивавшихся из-под серого берета, она казалась совсем невесомой. Старушка еще пару раз ободрительно кивнула, опуская лицо на обхватившие клюку пальцы, и Оля, будто ее приняла в свое течение неведомая сила, сделала шаг, другой и третий по ступенькам приступки, возводящей к иконе.

5.

Следствием состоявшегося часом позже разговора со священником, отцом Виталием, стало два обстоятельства. Они договорились об отпевании, на которое Оля пришла вместе с Алешей и была несказанно растрогана, когда несколько совершенно незнакомых женщин  присоединились к ним и молились об упокоении души новопреставленной рабы Божией Анны. После отпевания, немного оправившись от волнения, Оля начала задавать вопросы – что значит то да это? После третьего или четвертого отец Виталий, сдерживая улыбку, пояснил, что при ее академическом подходе лучше не придумаешь, чем посещать специальные занятия для воцерковляющихся людей: сейчас в их храме как раз набирают новые группы, и от желающих нет отбоя.

Так, еще два дня назад пребывающая в парализующем отчаянии, Оля неожиданно для самой себя оказалась втянутой в совершенно новую для нее жизнь с еженедельными вечерними занятиями и посещением богослужений.  Что могло бы собрать вместе столь разных людей: продавщицу из бакалейного ларька и слегка чопорную даму-архитектора, егозу-студентку и тощего бухгалтера с бородкой клинышком, бывшего йога и забросившую карьеру спортсменку?  И тем не менее, каждый находил параллели в истории жизни другого, словно сквозь дремучие заросли продирались все они к общему центру, маяку, лучи которого были еще едва различимы, но всякий их проблеск оказывался путеводным. Слушая рассказы-исповеди, в которых вроде бы случайное нагромождение обстоятельств вдруг оказывалось единой цепью, приводящей к преображению всего человека, Оля все не решалась под этим углом взглянуть на свою жизнь. То ли восставала ее самость, мешающая признать себя ведомой. То ли сковывал душу страх: получалось, что где-то, неизвестно где – на небе, но не том, вселенском, а ином, и в то же время везде и во всем, через хрусталики глаз любящих и не любящих ее людей, касания листьев, порывы ветерка – глядел и разговаривал с нею Бог, направлял ее и сдерживал, терпел ее ослиное упрямство и посмеивался над далеко идущими планами.  Признать это казалось сумасшествием, пораженчеством… А не признать – все равно что остановиться в глухом тупике, из которого выхода нет и быть не может. Как хотелось ей ощутить в себе ту доверчивость, с которой ее товарищи по группе через стечение обстоятельств улавливали и объясняли себе значение посылаемых им подсказок.  «Все дело в моей заумности, - укоряла себя Оля. – в страсти усложнять, улавливать нюансы, уводящие из крайности в крайность. Где тут взяться простоте душевной?».

Как-то в самый будничный день после окончания пары Оля поднялась на кафедру, поздоровалась с преподавателями, и Валерий Михайлович, тот самый, что устроил ей бойкот, галантно уступил  дорогу и улыбнулся в ответ.  Она вскинула на него глаза, пытаясь уловить подвох, но нет – весь его вид свидетельствовал о полном дружелюбии. Оля села за свой стол и глубоко задумалась.

То, что в последние недели совершалось ею как бы само собой, машинально  – занятия в институте и на курсах – всплывало кадрами какой-то новой ленты. Изменившееся отношение коллег. Пожилая преподавательница английского даже стала называть ее «деточка». Новая отстраненность, с которой стала она проводить занятия, уже не полностью растворяясь в самом процессе, а управляя им и где надо – одергивая себя. И эта, как по мановению волшебной палочки, исчезнувшая напряженность, недосказанность в отношениях с Александром Ивановичем: его недавний отъезд не произвел на нее ровно никакого впечатления. Оля попыталась как-то квалифицировать перемены, происшедшие за последний месяц. Она боялась произнести слово «чудо».  Еще раз украдкой бросила взгляд на Валерия Михайловича. Вот он рассказывает о недавнем своем выступлении где-то, не расслышала где. То, что раньше раздражало ее как барство, теперь производило впечатление легкой вальяжности, в обычных для него подколах она впервые уловила нотку самоиронии. Вполне обаятельный дядька! А, может, она сама изменилась до неузнаваемости?

В этот период окончательно сложился ее новый внешний облик. Оля подкоротила волосы повыше плеч, стала забирать их резинкой в хвост, а поверх завязывала шелковый треугольный платочек, слегка прикрывающий затылок и уходящий узлом под основание хвоста. Юбки она носила расклешенные, пониже колена, отдавая предпочтение синим тонам и клетке. Поверх блузки любила надевать жилет. Такой Ольгу Григорьевну запомнят новые выпуски студентов.

Дома Оля по-прежнему бывала мало, но теперь смутное беспокойство от того, что не все там идет как надо, сменилось ясным осознанием надвигающегося кризиса. Она спрашивала себя, знает ли своего Митю и что она о нем знает. Получалось, что о ней, Оле, привыкшей в присутствии мужа вслух излагать свои мысли и делиться ощущениями, сказать, наверное, можно очень много. Может быть, чуть ли не все. А о молчаливом доверчивом Мите – почти ничего. Разве что он стал уже не таким улыбчивым, как прежде – при взгляде на нее; и ночью, наедине – более требовательным.

Теперь, когда Оля пришла в церковь, ей было уже не спрятаться за мысль о приоритете ее работы, что-то в ней изменилось. Если раньше она полагала преданность своему делу абсолютным благом, то теперь ей уже хотелось искать себе за это оправдания и снисхождения. На занятиях в храме, когда читали отрывки из Библии, она для себя отметила, что возникновением любимой профессии обязана строителям вавилонской башни, которые самовозношением  и гордостью сподвигли Бога к решению смешать человеческие языки: тогда люди перестали понимать друг друга и появилась необходимость в лингвистах. И наоборот, в Деяниях апостолов содержался намек на временность этого рода занятий: они, апостолы, после сошествия Святого Духа заговорили на  особом языке, внятном для иудеев, эллинов, хананеян и представителей всех иных национальностей, собравшихся в Иерусалиме. Со временем способность эта утратилась. А случись такое сейчас, не осталось бы ей ничего иного, как сидеть дома, рожать ребятишек и ублажать кормильца-мужа.

С тревогой вглядывалась Оля и в Алешку. Сын вступил в тот возраст, когда вызывающая умиление детская непосредственность уступает место  издержкам взросления: от беспричинных обид на взрослых до фамильярничанья с ними. Однажды ей удалось повести его с собой на службу в церковь. Он кое-как отстоял, переминаясь с ноги на ногу, потом признался, что все это очень красиво, но долго и непонятно о чем. Вот в футболе – там все ясно, динамично и есть за кого поболеть. А главное – все смотрят и все болеют.  Здесь же чувствуешь себя белой вороной, - что бы ребята сказали, если б увидели? Резкая отповедь уже готова была слететь у нее с языка, но Оля вовремя его прикусила. Нельзя ругать ребенка за откровенность. Она в его возрасте была ничуть не лучше. Тогда она призвала на помощь весь свой педагогический опыт и женскую изобретательность. «Леша, - вкрадчиво просила. – Нам задали выучить наизусть два псалма и десять заповедей – проверь, пожалуйста». И сын, поменявшись местами с мамой-училкой,  мстительно уличал ее в каждой ошибке, которые Оля повторяла не без умысла: раз десять проверив, авось чего-нибудь и усвоит.

Утешало (если это можно назвать утешением) то, что и другие из воцерковляющихся вместе с ней встречали дома, мягко говоря, непонимание. Доходило до казусов.  Однажды, выйдя затемно с занятий, Оля быстрым шагом стартовала к метро, но ее окликнули из стоящего у ограды черного «джипа».

- Простите, вы не с … семинара возвращаетесь? Там Катя Привалова еще надолго задержится?

Катя работала бухгалтером в каком-то крупном холдинге. Улыбнувшись про себя, Оля заверила, что «семинар» завершился, и Катя скоро появится собственной персоной.

6.

Совсем близко подступило лето. От поездок на курорты Оля наотрез отказалась - только на дачу. Последнее, что она сделала перед отпуском – заказала памятник на могилу бабушке (деньги откладывала полгода из собственной зарплаты, запрещая остальным участвовать даже рублем). Гранитная плита с крестом и фотографией, где бабушка была особо узнаваема по присущей ей манере не расплываться в улыбке, а словно прятать ее в окружающих рот морщинках, и только глаза за толстыми стеклами очков лучились вовсю. Оле доставляло утешение сделать для бабушки что-нибудь хоть после ее смерти.

В доме дачных хозяев все осталось по-прежнему. Их встретили как родных, завалили вопросами. Вопреки олиным опасениям, летняя жизнь заладилась. Митя приезжал чуть не каждый вечер. На панели под ветровым стеклом его служебной машины она с удивлением увидела икону святого Николая Чудотворца.

Ей не хотелось далеко отходить от дома – только купаться и назад. Нравилось просто сидеть на крылечке, следя за уплывающими облаками, вдыхая запах цветущей сирени и различая в общем гомоне отдельный птичий голосок. Не было ни мыслей, ни планов, ни желаний – и так хорошо. Приехавшая навестить мама заявила, что это депрессия. «Какая же депрессия, если хорошо?» - удивилась Оля. «Ты изменилась, и разительно, - сказала мама. – Даже не по себе становится». «А по кому?». «Хватит огрызаться!». «Разве я огрызаюсь?». Мать пробыла полдня и засобиралась уезжать раздосадованная: внук все время проболтался с ватагой приятелей, дочь какая-то неотмирная. Думала обсудить с ней последние новости, Алькиного очередного кавалера, новый катастрофический ремонт, который затеял «генерал», а та говорит:

- Новость была бы, если бы Алька не завела очередного кавалера, а генерал не затеял очередного ремонта. А так – все в порядке вещей.

Мать застыла на мгновение, потом, словно решившись, сказала:

- Что ж, правда в твоих словах, наверное, есть, а вот жалости, - что-то дернулось у нее в горле, - жалости в них нет.

Жалость? Меньше всего ожидала Оля услышать это слово. Бабушка была жалостливой. «Оля, беги за мамой, только гляди – издаля держись, лишь бы с собой чего не сделала!». Да, бабушка маму жалела.

Некстати пришло в голову: по-английски немыслимо сказать «в твоих словах нет жалости». Просто бы припечатали: «Ты безжалостна».

Мама неловко молчала – жалела, наверное, о сказанном. Оля будто заново увидела ее: лицо пожелтело, коричневые круги, которые прежде появлялись вокруг глаз только после бессонной ночи, теперь не исчезали совсем. Ей тоже тяжело. Может быть, и она, как Оля, винит себя в бабушкиной смерти. И эта ее всегдашняя требовательность – возможно, всего лишь ширма, за которой она пытается скрыть мягкость характера, желание всем угодить, сгладить углы, неуверенность в своих способностях руководить, усугубляемую комплексом вечной отличницы. Недаром подчиненные всегда садились ей на шею. Поэтому, наверное, избегала она глубоко вникать в дела и переживания дочерей, во всем полагаясь на бабушку.   И Алька, на счет которой только что так лихо проехалась Оля, тоже вдруг предстала совсем в другом свете. Алька, которая в отличие от непримиримой бунтующей Оли, покорно переносила все семейные неурядицы, пострадала от них куда больше и глубже. И вот результат: Оля давно замужем, у нее растет сын, Алька же, меняя поклонников, по сути одинока, потому что боится серьезных отношений.

- Знаешь что, - сказала Оля, забирая у матери сумку. – Давай я тебя провожу.

Они  пошли лесочком, до самой станции почти не перекинувшись ни словом. Но на душе было спокойно и легко, потому что молчали они об одном и том же.

7.

Иногда, с разрешения Катерины Гордеевны, Оля забиралась на второй этаж и в комнате с портретом волоокой бабушки Ивана Николаевича перебирала старые, 70-х годов, журналы – «Новый мир», «Науку и жизнь», «Вокруг света», «Юность». Когда-то за подписку на них люди готовы были подраться. Теперь покупай каждый, но желающих немного. Оля читала старые повести, где люди были принципиальными и наивными одновременно, и, понимая, что жизнь значительно сложнее и трагичнее, тем не менее получала особое удовольствие, окунаясь в смутно припоминаемую по детству эпоху. В одной из стопок она наткнулась на синюю папку с завязками. Внутри – пачка листов с печатным текстом. «Мое решение принять Христа как личного Спасителя». Перелистнув несколько страниц, Оля поняла, что перед ней образец воззвания какой-то протестантской церкви.

Эк у них просто – мое решение! Захотел – и решил, пожелал – и поверил. Рационалисты. Вспомнилась Оле недавно прочитанная история. После одного из сражений Первой Мировой войны на поле боя из всей роты остался в живых лишь один наш солдатик. Чтобы немцы не прикончили, забрался он в самую гущу мертвых тел и там схоронился дотемна. А когда выбрался, видит: все вокруг залил несказанный свет. Идет по полю боя Сама Богородица и из Своих пречистых рук раздает погибшим венцы, от которых исходит сияние. И так пронзило сердце его это видение, что взмолился он, чтоб и ему Пресвятая Дева вручила венец. Но Она покачала головой: рано еще, - и указала дорогу к своим. С тех пор об одном горело сердце солдата, стал белый свет ему не мил, в каждой сече лез он в самое пекло. Тут не просто решение – доводы рассудка, тут всей жизни средоточие.

Только как, недоумевала Оля,  вся эта протестантская литература могла попасть и главное – сохраниться у таких людей, как Иван Николаевич и Катерина Гордеевна?  Собственно, чего голову ломать: спросить – да и дело с концом.

Катерина Гордеевна охотно удовлетворила ее любопытство. Она рассказала, что таких папок у них полон дом, что с ними делать – не знает, не на растопку же использовать, святотатство вроде как. А присылает их сын Ивана Николаевича Игорь: он еще здесь, на родине, сошелся с какими-то протестантскими проповедниками, а потом и вовсе уехал в Германию. Теперь из тамошнего далека просвещает отца, полагая в этом свой сыновний долг. Второй сын, Витька, по молодости подался за большим заработком на нефтепромыслы, да крепко подружился с бутылкой, теперь запойный алкоголик. Помощи ни от кого не дождаться: Игорь обиделся на отца за то, что тот вторую жену прописал к себе в квартиру. А Иван Николаевич в ответ и завещание на нее отписал. Теперь наставляют друг друга в высоких материях. Витя, тот душевнее, добрее, да какой с него теперь спрос?

Оле стало жалко стариков. Как бы там ни было, а в таком возрасте таскать ведра и надрывать спину огородными работами совсем уж в тягость. Несколько раз она под началом Катерины Гордеевны принимала участие в крестьянском труде: полола, поливала, подвязывала огурцы в парниках. При этом Катерина все время бухтела и отчитывала ее «неумехой» и криворукой. «Ну, - думала Оля, - если ругается, значит, есть еще порох в пороховницах». А вот Иван Николаевич выглядел совсем измученным: отощал, лицо заострилось, и хоть он по-прежнему держал прямую осанку, но двигался замедленно, словно заранее прощупывал пространство, на которое собирался ступить. В конце сезона, перед самым отъездом, Оля попросила Митю купить старикам какой-нибудь подарок, ну хоть хорошую коробку конфет.

Вещи были почти собраны, Алексей убыл на прощальный велозаезд по поселку, а Оля от накатившей вдруг слабости прилегла отдохнуть. Скорей бы Митя приехал! Ей вдруг стало страшно, что с ним могло что-то случиться. На загородных автострадах гоняют на такой страшной скорости. Впрочем, все это нервы. Стоит только поддаться слабости – и жди непрошенных кошмаров.

Закрыв глаза, Оля напрягала слух, не раздастся ли вдали шум мотора, но услышала лишь перекличку голосов из хозяйской комнаты. Речь лилась приглушенно, но ясно до последнего слова – щель над печкой между их половинами была уж очень велика.

- Катя, посмотри у меня в боку  шишка вылезла, - говорил Иван Николаевич, и голос его предательски дрогнул. – Большая такая.

- Где?

- Вот, справа над пахом.

Наступило молчание. Оле казалось, что эта тишина красноречивей любых слов свидетельствовала о том, какой недуг сразил Ивана Николаевича: в глубине души это понимал он сам, понимала жена, понимала и Оля, похолодевшая на кровати за стенкой.

Тут, прокашлявшись, Катерина Гордеевна, наконец, ответила:

- Грыжа, должно быть. Поднял что-нибудь тяжелое. – и только излишняя бодрость голоса ее выдавала.

Продолжая тихо переговариваться, они вышли во двор. А Оле больше не лежалось. Скорей бы Митя приехал! Ноги сами привели ее к еще не снятым со стены иконам. Не просто словами, а всем своим существом  молилась Оля о выздоровлении Ивана Николаевича – так, как молилась бы за бабушку, если бы оказалась рядом с ней во время ее болезни. Так, что все вокруг перестало существовать. И когда вдруг рядом с ней очутился Митя, добрых полминуты глядела в его сторону невидящими глазами, прежде чем поздороваться. Митя, уже усвоивший манеру не задерживать внимания на странностях жены, отдал ей целлофановый пакет:

- Вот конфеты, ты просила привезти старикам.

Оля вынула на свет большую многоугольную коробку. Всю ее крышку занимало изображение царского венца, украшенного драгоценными каменьями. И вдруг в сердце стукнуло: вот он, ответ. Не проси! Но почему?! Видишь – венец, царский венец, мученический. Не отнимай венца.

Дорогой Оля молчала. Но где-то на полпути теснота в груди стала невыносимой. Она попросила Митю остановить машину и побрела вверх по поросшему лесом косогору. Отливающие закатным огнем сосны уходили стволами в небо. Все вокруг было еще зелено, но в порывах прохладного ветерка, который то играл с ней, облепляя подолом ноги и щекоча по лицу паутинкой, то вдруг намертво замирал, уже чувствовалось приближение осени. А главное – эта свежесть, предвосхищаюшая умирание листвы, от которой так легко дышится, что, кажется, сама душа обретает невесомость, готовая улететь в другие пределы. Или самих этих пределов, отделяющих нас от ушедших, просто не существует. И как в далеком детстве, Оля почувствовала, что бабушка всегда будет рядом с ней, будет ее поддерживать и заступаться за нее.

- Мама, ты где?! – настиг Олю Алешкин крик.  Она обернулась. Закрытой лесом дороги уже не было видно. Не видно было и сына, но с поднимающейся изнутри радостью она уже знала, где сейчас покажется его вихрастая голова.

8.

В последний путь Ивана Николаевича провожали в начале ноября. Под хмарным, набухшим влагой небом ветер срывал с деревьев последние листья и закручивал их волчком. Митя с Олей приехали прямо к крематорию, где должно было состояться прощание и отпевание. Среди небольшой кучки народа, собравшегося вокруг Катерины Гордеевны, они узнали троих дачных соседей и пожилую семейную пару, давних друзей покойного, часто навещавших его летом. Остальных представила вдова: ее сын, примчавшийся из Сибири, сотрудник страховой компании, в которой служил Иван Николаевич и где его ценили. Сыновей самого Ивана Николаевича среди провожающих не было.

В бесконечно длинном коридоре они ждали около зала, где им велено было ждать, а двери все не открывались. Оле же казалось, что так и должно быть, так и правильно, ожиданию и следует длиться –  потому что они попали в какой-то таинственный зазор между сейчас и потом. Все молчали, отрешенно глядя в иссеченные косыми брызгами дождя стекла, и тогда Оля спросила:

- Как это случилось, Катерина Гордеевна?

- Ах, Оленька, - глубоко вздохнула та (слезы у нее не лились, и не высохли, и не застыли, а словно сорастворились, покорно вошли в состав оболочки глаз) – Отмучился он, голодом ведь умер. В больнице его неоперабельным признали, ничего организм не принимал – так и угас. Письмо вот ему пришло перед самой смертью от старшего сына, от Игоря. Пишет, что утешение в Писании искать надо, там все сказано. Он, дескать, сам свою жизнь переосмыслил и отцу того же желает. Иван Николаевич послушал, потом и говорит: «Оставь, Катя, пустое все это…». Я ему: «Все-таки сын твой, пишет не часто, ответь что-нибудь». «Ну давай», - соглашается.

Я ему ручку, бумагу принесла, книжку подложила. Он несколько слов написал: рад, мол, что у него все в порядке. Потом совсем обессилел: так через полстраницы линия и пошла, как рука упала…  Поспал еще. Потом проснулся и шепчет: «Катя, начинается! Читай молитву!»

У меня на комоде две иконки бумажные стоят, там с обратной стороны молитвы напечатаны. Я их схватила и бегом назад. Читаю, стараюсь, чтоб голос спокойно звучал, а внутри все дрожит. Руку его взяла в свою. И вдруг чувствую, судорогой руку ему свело и как волна по телу прошла. И все – затих.

Я потом письмо то недописанное в конверт заклеила, но прежде приписку сделала: «Это, Игорь, последние строки, которые твой отец перед смертью тебе написал». И отправила в Германию.

Тут двери зала бесшумно распахнулись, и с непроницаемым лицом женщина в строгом костюме попросила всех войти.

После Оля силилась вспомнить – какие там были стены: то ли с большими гобеленами, то ли просто с розовыми панелями. А ведь она так прилежно их разглядывала, лишь бы только не смотреть туда, где в центре зала лежал он – непохожий на себя, почти бесплотный – и вот не упомнила. Взяла в руку зажженную свечу – и все отпевание стояла, слушала с благодарностью за то, что когда-то люди нашли и через века донесли до нас слова, с которыми провожают человека не в небытие, темное никуда, а к Самому Богу, где будет ему покойно и радостно. Священник деловито расхаживал вокруг гроба, кадил, крестился – и все крестились и кланялись. Горячий воск капнул на палец, обжег. Больно – значит, живая, значит, я покуда тут, значит, мне еще идти и идти…

Когда закончилось отпевание, Катерина Гордеевна стала звать на поминки. Оле было неловко отказать, но ей так хотелось сейчас оказаться дома.

- Так что же? – переспросила та.

- Простите нас, но нам пора забирать Алешу, - неожиданно вступился Митя. – Примите еще раз наши глубокие соболезнования. Пошли, Оля.

Оля обняла старушку и, отойдя на несколько шагов, бросила на нее прощальный взгляд. Та рассеянно слушала сына, что-то горячо ей доказывающего.

9.

Прах Ивана Николаевича похоронили в могиле его первой жены. Катерина Гордеевна, как ни старалась переманить в Питер свою родню, потерпела полное фиаско. Опасаясь претензий со стороны детей Ивана  Николаевича, сын уговорил ее продать квартиру и дачу и возвратиться назад в Сибирь. Старинную мебель забрал ее преуспевающий внук. Куда попали картины, в частности – портрет бабушки Ивана Николаевича, Оля не знала. Так вышло, что и Катерина Гордеевна вернулась к могиле своего первого мужа.

Какой-то намек на такой исход событий и померещился Оле тогда, на похоронах: поймав ее взгляд, Катерина то ли кивнула, то ли просто горестно закачала головой. Оля повернулась к ней спиной, взяла под руку Митю – и свинцовая, тяжелая усталость навалилась на нее. Но  рука мужа не качнулась, не дрогнула, и такой привычный, неотделимый от нее голос повторил:

- Пошли домой, Оля. Алешка заждался.